Аналитический центр ВЦИОМ опубликовал исследование об использовании мобильных приложений в России. Согласно результатам опроса, ими пользуется 81% взрослых россиян. Среди пользователей 84% обращаются к приложениям несколько раз в день. Главными сценариями остаются общение, работа, получение информации, финансовые операции и покупки.
На первый взгляд перед нами довольно ожидаемое сообщение. Россияне пользуются смартфонами, устанавливают приложения, переписываются, заказывают продукты и проверяют банковские счета. Вряд ли для этого требовалось специальное исследование: достаточно посмотреть вокруг в вагоне метро, кафе или очереди.
Однако цифры ВЦИОМ описывают не просто распространение очередного вида бытовой техники. Они фиксируют изменение конструкции человека.
Мы привыкли представлять киборга как фантастическое существо, в которое вживлены металлические детали, микросхемы и провода. Но для соединения человека с машиной хирургическая операция необязательна. Устройство становится частью человека не тогда, когда оказывается под его кожей, а тогда, когда принимает на себя постоянную и необходимую функцию.
Очки находятся снаружи, но участвуют в зрении. Протез может быть сделан из металла и пластика, но участвует в движении. Блокнот не состоит из нервной ткани, однако хранит то, что человек не способен или не хочет удерживать в биологической памяти.
Смартфон пошёл значительно дальше. Он не заменил один орган — он объединил функции сразу нескольких.
Он помнит номера, адреса, встречи и разговоры. Он показывает дорогу, хранит деньги и документы, соединяет с близкими, допускает к работе, переводит незнакомую речь, вызывает транспорт, открывает двери, подтверждает личность и всё чаще отвечает на вопросы, которые раньше человек должен был решать самостоятельно.
Телефон не вживлён в тело, но функционально уже включён в него.
Нет телефона — и человек не исчезает. Он сохраняет руки, ноги, зрение, память и речь. Но из привычной системы общественной жизни на некоторое время выпадает сразу несколько его функций.
Нет телефона — нет доступа к рабочему чату, документам и кодам авторизации. Нет связи с людьми, чьи номера давно никто не запоминает. Нет карты, билета, банковского приложения, службы такси, части государственных услуг. Иногда нет даже возможности доказать цифровой системе, что человек — это он.
Почти для каждого из этих действий существует обходной путь. Можно спросить дорогу, расплатиться наличными, попросить чужой телефон или добраться до офиса. Но это уже аварийный режим. Нормальное устройство современной среды предполагает, что цифровой орган находится при человеке, заряжен и подключён к сети.
ВЦИОМ показывает широту распространения этой системы, но опросы людей не вполне позволяют увидеть её глубину. Человек может примерно вспомнить, какими приложениями пользуется и зачем, однако обычно плохо оценивает время, которое проводит в них.
Поэтому данные Mediascope, основанные на измерении реальной мобильной активности, дополняют картину. В августе 2025 года российский мобильный пользователь старше 12 лет проводил в смартфоне в среднем 4 часа 19 минут в день. В эту оценку не входит время в системных и некоторых офлайн-приложениях, поэтому речь идёт не обо всём включённом экране, а преимущественно об активности в мобильном интернете.
Более половины этого времени — 54% — приходится на социальные медиа. В эту категорию Mediascope объединяет социальные сети, мессенджеры и видеосервисы. Это около двух часов двадцати минут ежедневно.
Игры занимают 11% мобильного времени, браузеры и поисковики — 10%, электронная коммерция и ритейл — 6%. Все остальные категории вместе получают оставшиеся 19%.
У молодых пользователей соединение с экраном ещё плотнее. Подростки от 12 до 17 лет проводят в смартфоне в среднем шесть часов в день, причём 65% этого времени приходится на социальные медиа — около трёх часов пятидесяти четырёх минут. У молодых людей от 18 до 24 лет смартфон занимает пять часов двадцать минут, а социальные медиа — примерно три часа двадцать две минуты.
Но это не только молодёжная история. Пользователи старше 65 лет проводят в смартфоне в среднем три часа четырнадцать минут, и ровно половина этого времени также приходится на социальные медиа. Получается около часа тридцати семи минут ежедневного соединения с потоком сообщений, лиц, голосов, видео и новостей.
Люди разного возраста используют этот поток по-разному. Для подростка это может быть общение и видео, для человека среднего возраста — рабочие сообщения, новости и социальные сети, для пожилого — мессенджер и персонализированная информационная лента. Но архитектура остаётся общей: значительная часть общественной и эмоциональной жизни проходит через связь глаза с экраном.
Это очень специфический интерфейс.
Экран не соединён с мозгом электрическим проводом. Между ними находятся свет, глаз и зрительная система. Однако сетчатка — не просто чувствительная плёнка, подобная матрице фотоаппарата. Это сложная нервная ткань, являющаяся частью центральной нервной системы. Она преобразует свет в нервные сигналы, частично обрабатывает зрительную информацию, после чего передаёт её через зрительный нерв дальше в мозг.
Смартфон подключён к этой системе светом.
Экран управляет яркостью, цветом, контрастом, движением, размером образа и моментом его появления. Уведомление вспыхивает, изображение начинает двигаться, значок меняется, новое сообщение возникает поверх предыдущего. Глаз получает сигнал, мозг определяет его значение, палец касается поверхности, система отвечает новым изображением.
Замыкается непрерывный контур:
мозг — глаз — экран — сеть — другой человек или цифровая система — экран — глаз — мозг.
Какая, в конце концов, принципиальная разница, чем присоединено устройство к человеку — нервной тканью, проводом, радиосигналом или светом, — если оно постоянно участвует в восприятии, памяти, коммуникации и действии?
Разница, безусловно, существует для анатомии. Смартфон можно отложить, заменить или выключить. Он не становится частью биологического организма в медицинском смысле.
Но в функциональном смысле граница проходит уже не по коже.
Философы Энди Кларк и Дэвид Чалмерс ещё в 1998 году сформулировали идею расширенного сознания. Её смысл заключается в том, что внешнее средство при определённых условиях не просто помогает мышлению, а участвует в нём. Если человек постоянно использует блокнот как надёжную память, информация в блокноте выполняет ту же функцию, которую у другого человека выполняет биологическое запоминание.[4]
Смартфон превратил этот философский эксперимент в массовую повседневность.
Мы не просто обращаемся к внешнему устройству за помощью. Мы строим действия с учётом того, что оно является частью системы. Мы не запоминаем маршрут, потому что карта будет рядом. Не удерживаем встречу в голове, потому что календарь напомнит. Не знаем номер человека, потому что он сохранён в контактах. Не носим документы и деньги, потому что их цифровые представители находятся в телефоне.
Это не плохо. Человек всегда развивался, вынося часть своих возможностей во внешнюю среду. Письменность расширила память, книга позволила передавать знания через века, карта увеличила способность ориентироваться, счёты и калькулятор освободили от части вычислений.
Смартфон дал человеку исключительно мощное расширение.
Через небольшой экран мы можем управлять процессами, в которых участвуют банки, транспортные сети, магазины, государственные базы данных, спутники и тысячи других людей. Мы способны работать вне офиса, разговаривать через континенты, узнавать дорогу в незнакомом городе, получать знания, переводить речь и обращаться к огромной внешней памяти.
Киборг в таком понимании не хуже и не слабее прежнего человека. Он обладает большими возможностями. Он просто иначе собран.
Часть его памяти находится в мозге, часть — в облаке. Часть способности ориентироваться обеспечивают глаза и пространственное мышление, часть — спутники и картографический сервис. Часть социальных связей поддерживается личным присутствием, часть — мессенджерами. Способность работать распределена между знаниями человека, устройством, программами и удалёнными серверами.
Но именно здесь возникает проблема, которой почти не существовало у прежних человеческих расширений.
У книги нет администратора, способного дистанционно изменить её содержание после покупки. Бумажный блокнот не требует регулярного подтверждения личности. Обычные очки не отключают функцию после обновления пользовательского соглашения.
У нашего нового органа есть внешние владельцы и управляющие.
Производитель устройства определяет, что оно способно делать. Разработчик операционной системы устанавливает правила доступа. Магазин приложений решает, какие программы можно установить. Платформа выбирает, какую информацию показать. Оператор связи обеспечивает канал. Государство определяет границы допустимого. Алгоритм управляет последовательностью сигналов, поступающих к человеку.
Пользователь может купить смартфон, но это не означает, что он получил полные административные права на собственное цифровое расширение.
И правительства, и корпорации в разных странах постоянно вмешиваются в работу этой системы. Одни делают это жёстче, другие мягче. Ограничиваются приложения, способы оплаты, каналы связи, доступ к информации и отдельные функции платформ. Вводятся требования к идентификации, возрасту, местоположению и содержанию сообщений.
У многих таких ограничений могут быть разумные основания: безопасность, защита детей, борьба с преступностью, соблюдение закона, охрана персональных данных. Расширение возможностей человека не отменяет общественных правил.
Но важно понимать, какой именно объект теперь регулируется.
Кажется, что государство блокирует сервис, а компания закрывает аккаунт или меняет функцию приложения. В действительности они вмешиваются в систему, через которую человек общается, работает, учится, распоряжается деньгами и воспринимает общественную реальность.
Если мессенджер — просто товар, его отключение означает исчезновение одного из множества продуктов.
Если через этот мессенджер проходят отношения, работа и ежедневные связи, отключение меняет социальные возможности человека.
Если банковское приложение считать развлечением на экране, несколько проведённых в нём минут кажутся незначительными. Но именно эти минуты могут обеспечивать доступ человека ко всем его средствам.
Экранное время вообще не равно функциональной значимости.
Социальные медиа занимают часы, потому что способны создавать бесконечный поток следующего зрительного события. Банк, карта или приложение для авторизации используются несколько минут. Но исчезновение короткого утилитарного сервиса иногда ограничивает человека сильнее, чем потеря многочасовой ленты.
Одни приложения стали сенсорной системой расширенного человека: через них он видит общество, людей, новости и культуру. Другие превратились в исполнительные органы: через них он оплачивает, подтверждает, заказывает, подписывает и перемещается. Третьи выполняют функции памяти, работы или обучения.
Поэтому цифровое ограничение касается не только сегодняшнего удобства. Оно может влиять на развитие человека.
Доступ к образовательной системе позволяет получить новый навык. Переводчик открывает другую языковую среду. Профессиональная программа даёт возможность работать. Искусственный интеллект расширяет способности анализировать, проектировать, писать и создавать. Коммуникационная платформа позволяет найти партнёров, аудиторию и профессиональное сообщество.
Закрывая доступ к инструменту, внешняя система иногда ограничивает не только то, что человек может сделать сейчас, но и то, кем он сможет стать.
Это ещё не означает, что любое цифровое ограничение следует приравнять к физическому насилию. Такая аналогия была бы слишком прямой. Однако моральный и общественный вес вмешательства меняется по мере того, как технология входит в функциональное тело человека.
Удаление развлекательной программы и отключение средства, через которое человек работает, получает деньги и общается с семьёй, не могут рассматриваться как одинаковые действия только потому, что оба объекта юридически называются приложениями.
Вероятно, нам потребуется новое представление о цифровой целостности человека.
Не абсолютное право на любую платформу и не запрет на регулирование, а гарантии сохранения базовых функций: возможность перенести данные, использовать альтернативный способ доступа, получить объяснение ограничений, восстановить цифровую личность и не оказаться полностью зависимым от одного частного или государственного интерфейса.
Человеку должны принадлежать не только устройство и SIM-карта. Ему необходимо сохранять права на память, связи и способности, которые он вынес в это устройство.
Есть и ещё одна сторона проблемы. Платформа не просто расширяет человека — она придаёт расширению собственную форму.
Мы общаемся так, как позволяет интерфейс. Видим новости в последовательности, определённой алгоритмом. Выражаем отношение предложенным набором значков. Измеряем внимание количеством просмотров, реакций и скоростью ответа. Привыкаем к той длине текста, длительности видео и частоте переключений, которые поддерживает система.
Внешний орган никогда не бывает совершенно нейтральным. Он усиливает человека и одновременно перестраивает его под собственную архитектуру.
Поэтому важнейший вопрос цифровой эпохи состоит не в том, делает ли смартфон нас умнее или глупее. Такая постановка слишком примитивна.
Нужно спрашивать иначе: какие способности мы передали устройству, какие сохранили внутри себя, какие получили впервые — и кто теперь управляет всей объединённой системой?
Пока смартфон помогает человеку осуществлять собственное намерение, он является расширением его силы.
Когда намерение всё чаще возникает как ответ на уведомление, рекомендацию или алгоритмическую подсказку, отношения начинают меняться. Уже не только устройство продолжает человека — человек становится исполнительной частью интерфейса.
Мы долго представляли будущее, в котором к мозгу будет подключён чип и государство или корпорация получат возможность вмешиваться в его работу.
Возможно, ждать импланта уже не нужно.
Интерфейс создан. Он лежит в руке, хранит нашу память, обеспечивает работу, соединяет с людьми и показывает нам мир. Он подключён к нервной системе не проводом, а светом.
Наше тело больше не заканчивается кожей.
И теперь нам предстоит решить, кому принадлежит всё то, что продолжается за её пределами.
На первый взгляд перед нами довольно ожидаемое сообщение. Россияне пользуются смартфонами, устанавливают приложения, переписываются, заказывают продукты и проверяют банковские счета. Вряд ли для этого требовалось специальное исследование: достаточно посмотреть вокруг в вагоне метро, кафе или очереди.
Однако цифры ВЦИОМ описывают не просто распространение очередного вида бытовой техники. Они фиксируют изменение конструкции человека.
Мы привыкли представлять киборга как фантастическое существо, в которое вживлены металлические детали, микросхемы и провода. Но для соединения человека с машиной хирургическая операция необязательна. Устройство становится частью человека не тогда, когда оказывается под его кожей, а тогда, когда принимает на себя постоянную и необходимую функцию.
Очки находятся снаружи, но участвуют в зрении. Протез может быть сделан из металла и пластика, но участвует в движении. Блокнот не состоит из нервной ткани, однако хранит то, что человек не способен или не хочет удерживать в биологической памяти.
Смартфон пошёл значительно дальше. Он не заменил один орган — он объединил функции сразу нескольких.
Он помнит номера, адреса, встречи и разговоры. Он показывает дорогу, хранит деньги и документы, соединяет с близкими, допускает к работе, переводит незнакомую речь, вызывает транспорт, открывает двери, подтверждает личность и всё чаще отвечает на вопросы, которые раньше человек должен был решать самостоятельно.
Телефон не вживлён в тело, но функционально уже включён в него.
Нет телефона — и человек не исчезает. Он сохраняет руки, ноги, зрение, память и речь. Но из привычной системы общественной жизни на некоторое время выпадает сразу несколько его функций.
Нет телефона — нет доступа к рабочему чату, документам и кодам авторизации. Нет связи с людьми, чьи номера давно никто не запоминает. Нет карты, билета, банковского приложения, службы такси, части государственных услуг. Иногда нет даже возможности доказать цифровой системе, что человек — это он.
Почти для каждого из этих действий существует обходной путь. Можно спросить дорогу, расплатиться наличными, попросить чужой телефон или добраться до офиса. Но это уже аварийный режим. Нормальное устройство современной среды предполагает, что цифровой орган находится при человеке, заряжен и подключён к сети.
ВЦИОМ показывает широту распространения этой системы, но опросы людей не вполне позволяют увидеть её глубину. Человек может примерно вспомнить, какими приложениями пользуется и зачем, однако обычно плохо оценивает время, которое проводит в них.
Поэтому данные Mediascope, основанные на измерении реальной мобильной активности, дополняют картину. В августе 2025 года российский мобильный пользователь старше 12 лет проводил в смартфоне в среднем 4 часа 19 минут в день. В эту оценку не входит время в системных и некоторых офлайн-приложениях, поэтому речь идёт не обо всём включённом экране, а преимущественно об активности в мобильном интернете.
Более половины этого времени — 54% — приходится на социальные медиа. В эту категорию Mediascope объединяет социальные сети, мессенджеры и видеосервисы. Это около двух часов двадцати минут ежедневно.
Игры занимают 11% мобильного времени, браузеры и поисковики — 10%, электронная коммерция и ритейл — 6%. Все остальные категории вместе получают оставшиеся 19%.
У молодых пользователей соединение с экраном ещё плотнее. Подростки от 12 до 17 лет проводят в смартфоне в среднем шесть часов в день, причём 65% этого времени приходится на социальные медиа — около трёх часов пятидесяти четырёх минут. У молодых людей от 18 до 24 лет смартфон занимает пять часов двадцать минут, а социальные медиа — примерно три часа двадцать две минуты.
Но это не только молодёжная история. Пользователи старше 65 лет проводят в смартфоне в среднем три часа четырнадцать минут, и ровно половина этого времени также приходится на социальные медиа. Получается около часа тридцати семи минут ежедневного соединения с потоком сообщений, лиц, голосов, видео и новостей.
Люди разного возраста используют этот поток по-разному. Для подростка это может быть общение и видео, для человека среднего возраста — рабочие сообщения, новости и социальные сети, для пожилого — мессенджер и персонализированная информационная лента. Но архитектура остаётся общей: значительная часть общественной и эмоциональной жизни проходит через связь глаза с экраном.
Это очень специфический интерфейс.
Экран не соединён с мозгом электрическим проводом. Между ними находятся свет, глаз и зрительная система. Однако сетчатка — не просто чувствительная плёнка, подобная матрице фотоаппарата. Это сложная нервная ткань, являющаяся частью центральной нервной системы. Она преобразует свет в нервные сигналы, частично обрабатывает зрительную информацию, после чего передаёт её через зрительный нерв дальше в мозг.
Смартфон подключён к этой системе светом.
Экран управляет яркостью, цветом, контрастом, движением, размером образа и моментом его появления. Уведомление вспыхивает, изображение начинает двигаться, значок меняется, новое сообщение возникает поверх предыдущего. Глаз получает сигнал, мозг определяет его значение, палец касается поверхности, система отвечает новым изображением.
Замыкается непрерывный контур:
мозг — глаз — экран — сеть — другой человек или цифровая система — экран — глаз — мозг.
Какая, в конце концов, принципиальная разница, чем присоединено устройство к человеку — нервной тканью, проводом, радиосигналом или светом, — если оно постоянно участвует в восприятии, памяти, коммуникации и действии?
Разница, безусловно, существует для анатомии. Смартфон можно отложить, заменить или выключить. Он не становится частью биологического организма в медицинском смысле.
Но в функциональном смысле граница проходит уже не по коже.
Философы Энди Кларк и Дэвид Чалмерс ещё в 1998 году сформулировали идею расширенного сознания. Её смысл заключается в том, что внешнее средство при определённых условиях не просто помогает мышлению, а участвует в нём. Если человек постоянно использует блокнот как надёжную память, информация в блокноте выполняет ту же функцию, которую у другого человека выполняет биологическое запоминание.[4]
Смартфон превратил этот философский эксперимент в массовую повседневность.
Мы не просто обращаемся к внешнему устройству за помощью. Мы строим действия с учётом того, что оно является частью системы. Мы не запоминаем маршрут, потому что карта будет рядом. Не удерживаем встречу в голове, потому что календарь напомнит. Не знаем номер человека, потому что он сохранён в контактах. Не носим документы и деньги, потому что их цифровые представители находятся в телефоне.
Это не плохо. Человек всегда развивался, вынося часть своих возможностей во внешнюю среду. Письменность расширила память, книга позволила передавать знания через века, карта увеличила способность ориентироваться, счёты и калькулятор освободили от части вычислений.
Смартфон дал человеку исключительно мощное расширение.
Через небольшой экран мы можем управлять процессами, в которых участвуют банки, транспортные сети, магазины, государственные базы данных, спутники и тысячи других людей. Мы способны работать вне офиса, разговаривать через континенты, узнавать дорогу в незнакомом городе, получать знания, переводить речь и обращаться к огромной внешней памяти.
Киборг в таком понимании не хуже и не слабее прежнего человека. Он обладает большими возможностями. Он просто иначе собран.
Часть его памяти находится в мозге, часть — в облаке. Часть способности ориентироваться обеспечивают глаза и пространственное мышление, часть — спутники и картографический сервис. Часть социальных связей поддерживается личным присутствием, часть — мессенджерами. Способность работать распределена между знаниями человека, устройством, программами и удалёнными серверами.
Но именно здесь возникает проблема, которой почти не существовало у прежних человеческих расширений.
У книги нет администратора, способного дистанционно изменить её содержание после покупки. Бумажный блокнот не требует регулярного подтверждения личности. Обычные очки не отключают функцию после обновления пользовательского соглашения.
У нашего нового органа есть внешние владельцы и управляющие.
Производитель устройства определяет, что оно способно делать. Разработчик операционной системы устанавливает правила доступа. Магазин приложений решает, какие программы можно установить. Платформа выбирает, какую информацию показать. Оператор связи обеспечивает канал. Государство определяет границы допустимого. Алгоритм управляет последовательностью сигналов, поступающих к человеку.
Пользователь может купить смартфон, но это не означает, что он получил полные административные права на собственное цифровое расширение.
И правительства, и корпорации в разных странах постоянно вмешиваются в работу этой системы. Одни делают это жёстче, другие мягче. Ограничиваются приложения, способы оплаты, каналы связи, доступ к информации и отдельные функции платформ. Вводятся требования к идентификации, возрасту, местоположению и содержанию сообщений.
У многих таких ограничений могут быть разумные основания: безопасность, защита детей, борьба с преступностью, соблюдение закона, охрана персональных данных. Расширение возможностей человека не отменяет общественных правил.
Но важно понимать, какой именно объект теперь регулируется.
Кажется, что государство блокирует сервис, а компания закрывает аккаунт или меняет функцию приложения. В действительности они вмешиваются в систему, через которую человек общается, работает, учится, распоряжается деньгами и воспринимает общественную реальность.
Если мессенджер — просто товар, его отключение означает исчезновение одного из множества продуктов.
Если через этот мессенджер проходят отношения, работа и ежедневные связи, отключение меняет социальные возможности человека.
Если банковское приложение считать развлечением на экране, несколько проведённых в нём минут кажутся незначительными. Но именно эти минуты могут обеспечивать доступ человека ко всем его средствам.
Экранное время вообще не равно функциональной значимости.
Социальные медиа занимают часы, потому что способны создавать бесконечный поток следующего зрительного события. Банк, карта или приложение для авторизации используются несколько минут. Но исчезновение короткого утилитарного сервиса иногда ограничивает человека сильнее, чем потеря многочасовой ленты.
Одни приложения стали сенсорной системой расширенного человека: через них он видит общество, людей, новости и культуру. Другие превратились в исполнительные органы: через них он оплачивает, подтверждает, заказывает, подписывает и перемещается. Третьи выполняют функции памяти, работы или обучения.
Поэтому цифровое ограничение касается не только сегодняшнего удобства. Оно может влиять на развитие человека.
Доступ к образовательной системе позволяет получить новый навык. Переводчик открывает другую языковую среду. Профессиональная программа даёт возможность работать. Искусственный интеллект расширяет способности анализировать, проектировать, писать и создавать. Коммуникационная платформа позволяет найти партнёров, аудиторию и профессиональное сообщество.
Закрывая доступ к инструменту, внешняя система иногда ограничивает не только то, что человек может сделать сейчас, но и то, кем он сможет стать.
Это ещё не означает, что любое цифровое ограничение следует приравнять к физическому насилию. Такая аналогия была бы слишком прямой. Однако моральный и общественный вес вмешательства меняется по мере того, как технология входит в функциональное тело человека.
Удаление развлекательной программы и отключение средства, через которое человек работает, получает деньги и общается с семьёй, не могут рассматриваться как одинаковые действия только потому, что оба объекта юридически называются приложениями.
Вероятно, нам потребуется новое представление о цифровой целостности человека.
Не абсолютное право на любую платформу и не запрет на регулирование, а гарантии сохранения базовых функций: возможность перенести данные, использовать альтернативный способ доступа, получить объяснение ограничений, восстановить цифровую личность и не оказаться полностью зависимым от одного частного или государственного интерфейса.
Человеку должны принадлежать не только устройство и SIM-карта. Ему необходимо сохранять права на память, связи и способности, которые он вынес в это устройство.
Есть и ещё одна сторона проблемы. Платформа не просто расширяет человека — она придаёт расширению собственную форму.
Мы общаемся так, как позволяет интерфейс. Видим новости в последовательности, определённой алгоритмом. Выражаем отношение предложенным набором значков. Измеряем внимание количеством просмотров, реакций и скоростью ответа. Привыкаем к той длине текста, длительности видео и частоте переключений, которые поддерживает система.
Внешний орган никогда не бывает совершенно нейтральным. Он усиливает человека и одновременно перестраивает его под собственную архитектуру.
Поэтому важнейший вопрос цифровой эпохи состоит не в том, делает ли смартфон нас умнее или глупее. Такая постановка слишком примитивна.
Нужно спрашивать иначе: какие способности мы передали устройству, какие сохранили внутри себя, какие получили впервые — и кто теперь управляет всей объединённой системой?
Пока смартфон помогает человеку осуществлять собственное намерение, он является расширением его силы.
Когда намерение всё чаще возникает как ответ на уведомление, рекомендацию или алгоритмическую подсказку, отношения начинают меняться. Уже не только устройство продолжает человека — человек становится исполнительной частью интерфейса.
Мы долго представляли будущее, в котором к мозгу будет подключён чип и государство или корпорация получат возможность вмешиваться в его работу.
Возможно, ждать импланта уже не нужно.
Интерфейс создан. Он лежит в руке, хранит нашу память, обеспечивает работу, соединяет с людьми и показывает нам мир. Он подключён к нервной системе не проводом, а светом.
Наше тело больше не заканчивается кожей.
И теперь нам предстоит решить, кому принадлежит всё то, что продолжается за её пределами.
Изображение сгенерированно нейросетями
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь