В прошлом году «Театральный бульвар» временами действительно становился городским событием. Можно было гулять, услышать музыку, остановиться возле сцены, сесть или просто постоять рядом. Театр не требовал предварительного решения и отдельной процедуры перехода из обычной жизни в культурную. Он сам входил в город — между разговором, дождём, кофе и дорогой домой.
Именно это было главным достижением проекта. Не количество сцен и не число зрителей, а исчезновение стены между театром и городской жизнью.
Теперь стену строят снова.
Возле площадок появились ограждения, билеты, проверки сумок и рюкзаков. На одном спектакле сотрудники нюхают кофе в картонном стаканчике, на другом с ним вообще запрещают проходить: выпейте немедленно или выбросьте. Кофе только что куплен, места уже найдены, люди собирались сесть и спокойно выпить его перед началом — то есть сделать то, что и составляет обычную жизнь летнего города.
Но городской образ жизни внутрь городского фестиваля не допускается.
Можно сказать, что стаканчик кофе — мелочь. Однако городская культура и существует из мелочей: возможности идти по улице, разговаривать, сидеть в парке, держать в руке кофе, случайно встретить музыку, знакомого или театр и задержаться возле них. Если перед входом на спектакль всё это требуется прекратить, значит, театр не вышел в город. Он только вынес на улицу собственную проходную.
Особенно выразительны молодые мальчики и девочки, проверяющие вещи. Вероятно, волонтёры или временные сотрудники. Они требуют открыть рюкзак, поднять лежащие внутри предметы, показать, что находится под ними. И делают это не с неловкостью человека, вынужденного исполнять неприятное распоряжение, а с интересом, старанием и блеском в глазах.
Называть это унижением посетителя было бы слишком большим комплиментом их власти. Кто они такие, чтобы кого-то унижать?
Это другое: радостное вторжение и узаконенное подглядывание.
Человеку надели жилет, выдали бейдж и разрешили залезать в чужие сумки. И он немедленно почувствовал важность своей миссии. Теперь можно потребовать открыть рюкзак, раздвинуть вещи, заглянуть глубже, понюхать напиток, отправить человека к урне — не из личной злобы, а с сознанием общественной пользы.
Это старый комсомольско-хунвейбинский тип энтузиазма. Он всегда начинается с убеждения, что правильная цель отменяет границы другого человека. Молодой контролёр не считает себя любопытным или назойливым. Он служит порядку. Не роется — проверяет. Не подглядывает — обеспечивает безопасность. Не получает удовольствие от крошечной власти — ответственно выполняет поручение.
Разумеется, всё это объясняется безопасностью. Безопасностью сегодня можно объяснить почти любую мерзость, потому что возражать против неё считается неприличным.
Но безопасность, не знающая меры, перестаёт защищать пространство и начинает его определять.
Именно поэтому культурная проходная становится отдельной школой культуры — только культуры досмотра.
На сцене могут говорить о человеке, свободе, сострадании, Гоголе и великой театральной традиции. Возле сцены молодёжь учат, что чужое пространство открывается по первому требованию человека с бейджем. Что контроль сам по себе является добродетелью. Что хорош тот, кто старательно исполняет регламент и не задаётся вопросом, зачем он это делает.
Так культура, которая должна усложнять человека, учит его радостно проверять чужие сумки.
Можно было бы предположить, что суровость входа компенсируется значительностью происходящего внутри. Но после тщательных проверок зрителям предлагают «Акулиску», где значительная часть детского действия строится вокруг слоновьих газов, гибнущих от них комаров и вонючей смеси из сыра.
У такого спектакля может быть терапевтическое объяснение. Детям иногда важно смеяться над телесностью и переставать её стесняться. Но фестиваль — это не склад готовой театральной продукции. Он предполагает выбор и ответ на вопрос: почему именно этот спектакль должен представлять детский театр перед большой городской аудиторией?
Затем была «Фиалка Монмартра». Пели неплохо, но происходящее постоянно прерывал автор новых текстов, демонстративно присутствовавший на сцене и читавший собственные связки. Русские слова песен звучали беспомощно и пошло. Это, разумеется, можно объявить вкусовщиной. Но художественный отбор как раз и начинается там, где заканчивается оправдание «зрителям нравится».
Потому что зрителям нравится многое.
Особенно зрителям, которых годами приучали не выбирать культуру, а получать её бесплатно.
На «Ревизоре» в Парке Горького Гоголь превратился в громкий водевиль: пафос, шум, плоские шутки, плохая игра и постоянное объяснение публике, где следует смеяться. Открытая площадка действительно требует крупной формы, но крупная форма не обязана быть примитивной. Громкость не становится энергией, гримаса — актёрской игрой, а узнаваемое название — культурным событием.
Получается странная пропорция: чем слабее содержание, тем строже вход.
Рюкзак проверяют тщательно. Кофе запрещают решительно. Гоголя играют приблизительно.
Это не отдельные организационные недостатки и не несколько неудачно выбранных спектаклей. Это единая культурная система.
На одном её конце находится чиновник, которому нужны контролируемая территория, предсказуемая публика, заполненные стулья и фотография массового культурного события. На другом — аудитория, приученная к бесплатной раздаче. Между ними возникает идеальное согласие.
Зритель приходит не на конкретную постановку, а на то, что сегодня дают. Он занимает место, охраняет его, толкается, радуется самому факту получения и аплодирует с благодарностью человека, которому досталось. Бесплатная культурная политика воспроизводит не свободную публику, а очередь за дефицитом.
Это и есть культура халявы — не потому, что человек не платит деньги. Бесплатный театр сам по себе может быть прекрасным общественным благом. Халява начинается там, где бесплатность отменяет выбор, ответственность и требовательность.
Человеку дают что-нибудь, а он должен быть доволен, потому что не заплатил.
И организатор очень быстро усваивает ответную логику: раз публика пришла бесплатно, ей можно швырнуть что угодно. Слоновьи газы, неумелые стихи, шумного Гоголя. Она всё равно заполнит стулья, рассмеётся в положенном месте и создаст правильную картинку.
Так культура бесплатного доступа превращается в культуру презрения к зрителю.
С одной стороны, человеку говорят: бери, что дают, ты ничего не заплатил. С другой — его тщательно обыскивают, словно он пришёл не получать подарок города, а что-то у города украсть.
Это удивительно законченная модель отношений власти и публики. Власть не уважает зрителя, поэтому предлагает ему художественные объедки. Зритель не уважает себя, поэтому дерётся за бесплатное место. Молодой волонтёр не уважает его границ, поэтому с энтузиазмом заглядывает в рюкзак. Все участники подтверждают правильность поведения друг друга.
А потом организаторы считают заполненные места доказательством культурного успеха.
Но городская культура — не количество тел, пропущенных через рамку. И фестиваль — не расписание, в котором удалось чем-нибудь занять все сцены.
Город обладает смыслом, пока оставляет человеку пространство спонтанности: возможность идти, останавливаться, выбирать, смотреть, уходить, возвращаться, соглашаться и отказываться. Театр обладает смыслом, пока предлагает человеку опыт, которого у него не было, а не воспроизводит самый привычный набор реакций.
Здесь деградируют сразу оба.
Город превращается в систему огороженных площадок, куда нельзя войти без проверки и нельзя принести обычную городскую жизнь. Театр превращается в шумное обслуживание аудитории, от которой не ждут ни вкуса, ни внимания, ни способности отличить искусство от культурной раздачи.
Наконец, деградирует сама идея культуры. Она больше не понимается как производство смыслов, свободы, сложности и внутреннего опыта. Культура становится отраслью организации населения: его нужно собрать, проверить, рассадить, развлечь, получить аплодисменты и безопасно выпустить.
В прошлом году казалось, что «Театральный бульвар» способен вернуть театр городу.
Теперь он показывает обратное: как город, театр, чиновник, зритель и молодой добровольный контролёр постепенно сходятся в одной точке.
В этой точке публике бесплатно бросают ерунду.
Публика благодарно её принимает.
А у входа стоят комсомольцы с горящими глазами и внимательно смотрят, что у неё лежит в сумке.
Именно это было главным достижением проекта. Не количество сцен и не число зрителей, а исчезновение стены между театром и городской жизнью.
Теперь стену строят снова.
Возле площадок появились ограждения, билеты, проверки сумок и рюкзаков. На одном спектакле сотрудники нюхают кофе в картонном стаканчике, на другом с ним вообще запрещают проходить: выпейте немедленно или выбросьте. Кофе только что куплен, места уже найдены, люди собирались сесть и спокойно выпить его перед началом — то есть сделать то, что и составляет обычную жизнь летнего города.
Но городской образ жизни внутрь городского фестиваля не допускается.
Можно сказать, что стаканчик кофе — мелочь. Однако городская культура и существует из мелочей: возможности идти по улице, разговаривать, сидеть в парке, держать в руке кофе, случайно встретить музыку, знакомого или театр и задержаться возле них. Если перед входом на спектакль всё это требуется прекратить, значит, театр не вышел в город. Он только вынес на улицу собственную проходную.
Особенно выразительны молодые мальчики и девочки, проверяющие вещи. Вероятно, волонтёры или временные сотрудники. Они требуют открыть рюкзак, поднять лежащие внутри предметы, показать, что находится под ними. И делают это не с неловкостью человека, вынужденного исполнять неприятное распоряжение, а с интересом, старанием и блеском в глазах.
Называть это унижением посетителя было бы слишком большим комплиментом их власти. Кто они такие, чтобы кого-то унижать?
Это другое: радостное вторжение и узаконенное подглядывание.
Человеку надели жилет, выдали бейдж и разрешили залезать в чужие сумки. И он немедленно почувствовал важность своей миссии. Теперь можно потребовать открыть рюкзак, раздвинуть вещи, заглянуть глубже, понюхать напиток, отправить человека к урне — не из личной злобы, а с сознанием общественной пользы.
Это старый комсомольско-хунвейбинский тип энтузиазма. Он всегда начинается с убеждения, что правильная цель отменяет границы другого человека. Молодой контролёр не считает себя любопытным или назойливым. Он служит порядку. Не роется — проверяет. Не подглядывает — обеспечивает безопасность. Не получает удовольствие от крошечной власти — ответственно выполняет поручение.
Разумеется, всё это объясняется безопасностью. Безопасностью сегодня можно объяснить почти любую мерзость, потому что возражать против неё считается неприличным.
Но безопасность, не знающая меры, перестаёт защищать пространство и начинает его определять.
Именно поэтому культурная проходная становится отдельной школой культуры — только культуры досмотра.
На сцене могут говорить о человеке, свободе, сострадании, Гоголе и великой театральной традиции. Возле сцены молодёжь учат, что чужое пространство открывается по первому требованию человека с бейджем. Что контроль сам по себе является добродетелью. Что хорош тот, кто старательно исполняет регламент и не задаётся вопросом, зачем он это делает.
Так культура, которая должна усложнять человека, учит его радостно проверять чужие сумки.
Можно было бы предположить, что суровость входа компенсируется значительностью происходящего внутри. Но после тщательных проверок зрителям предлагают «Акулиску», где значительная часть детского действия строится вокруг слоновьих газов, гибнущих от них комаров и вонючей смеси из сыра.
У такого спектакля может быть терапевтическое объяснение. Детям иногда важно смеяться над телесностью и переставать её стесняться. Но фестиваль — это не склад готовой театральной продукции. Он предполагает выбор и ответ на вопрос: почему именно этот спектакль должен представлять детский театр перед большой городской аудиторией?
Затем была «Фиалка Монмартра». Пели неплохо, но происходящее постоянно прерывал автор новых текстов, демонстративно присутствовавший на сцене и читавший собственные связки. Русские слова песен звучали беспомощно и пошло. Это, разумеется, можно объявить вкусовщиной. Но художественный отбор как раз и начинается там, где заканчивается оправдание «зрителям нравится».
Потому что зрителям нравится многое.
Особенно зрителям, которых годами приучали не выбирать культуру, а получать её бесплатно.
На «Ревизоре» в Парке Горького Гоголь превратился в громкий водевиль: пафос, шум, плоские шутки, плохая игра и постоянное объяснение публике, где следует смеяться. Открытая площадка действительно требует крупной формы, но крупная форма не обязана быть примитивной. Громкость не становится энергией, гримаса — актёрской игрой, а узнаваемое название — культурным событием.
Получается странная пропорция: чем слабее содержание, тем строже вход.
Рюкзак проверяют тщательно. Кофе запрещают решительно. Гоголя играют приблизительно.
Это не отдельные организационные недостатки и не несколько неудачно выбранных спектаклей. Это единая культурная система.
На одном её конце находится чиновник, которому нужны контролируемая территория, предсказуемая публика, заполненные стулья и фотография массового культурного события. На другом — аудитория, приученная к бесплатной раздаче. Между ними возникает идеальное согласие.
Зритель приходит не на конкретную постановку, а на то, что сегодня дают. Он занимает место, охраняет его, толкается, радуется самому факту получения и аплодирует с благодарностью человека, которому досталось. Бесплатная культурная политика воспроизводит не свободную публику, а очередь за дефицитом.
Это и есть культура халявы — не потому, что человек не платит деньги. Бесплатный театр сам по себе может быть прекрасным общественным благом. Халява начинается там, где бесплатность отменяет выбор, ответственность и требовательность.
Человеку дают что-нибудь, а он должен быть доволен, потому что не заплатил.
И организатор очень быстро усваивает ответную логику: раз публика пришла бесплатно, ей можно швырнуть что угодно. Слоновьи газы, неумелые стихи, шумного Гоголя. Она всё равно заполнит стулья, рассмеётся в положенном месте и создаст правильную картинку.
Так культура бесплатного доступа превращается в культуру презрения к зрителю.
С одной стороны, человеку говорят: бери, что дают, ты ничего не заплатил. С другой — его тщательно обыскивают, словно он пришёл не получать подарок города, а что-то у города украсть.
Это удивительно законченная модель отношений власти и публики. Власть не уважает зрителя, поэтому предлагает ему художественные объедки. Зритель не уважает себя, поэтому дерётся за бесплатное место. Молодой волонтёр не уважает его границ, поэтому с энтузиазмом заглядывает в рюкзак. Все участники подтверждают правильность поведения друг друга.
А потом организаторы считают заполненные места доказательством культурного успеха.
Но городская культура — не количество тел, пропущенных через рамку. И фестиваль — не расписание, в котором удалось чем-нибудь занять все сцены.
Город обладает смыслом, пока оставляет человеку пространство спонтанности: возможность идти, останавливаться, выбирать, смотреть, уходить, возвращаться, соглашаться и отказываться. Театр обладает смыслом, пока предлагает человеку опыт, которого у него не было, а не воспроизводит самый привычный набор реакций.
Здесь деградируют сразу оба.
Город превращается в систему огороженных площадок, куда нельзя войти без проверки и нельзя принести обычную городскую жизнь. Театр превращается в шумное обслуживание аудитории, от которой не ждут ни вкуса, ни внимания, ни способности отличить искусство от культурной раздачи.
Наконец, деградирует сама идея культуры. Она больше не понимается как производство смыслов, свободы, сложности и внутреннего опыта. Культура становится отраслью организации населения: его нужно собрать, проверить, рассадить, развлечь, получить аплодисменты и безопасно выпустить.
В прошлом году казалось, что «Театральный бульвар» способен вернуть театр городу.
Теперь он показывает обратное: как город, театр, чиновник, зритель и молодой добровольный контролёр постепенно сходятся в одной точке.
В этой точке публике бесплатно бросают ерунду.
Публика благодарно её принимает.
А у входа стоят комсомольцы с горящими глазами и внимательно смотрят, что у неё лежит в сумке.
Изображение
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь.
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь.