Кто говорит от имени мёртвых

В России обсуждают возможность разрешить учреждениям культуры использовать произведения выдающихся авторов вопреки отказу правообладателей. За юридическим спором скрывается более сложный вопрос: кому принадлежит право распоряжаться не только текстом умершего человека, но и тем смыслом, который его имени придают в настоящем?

Правительству России и Министерству юстиции поручено рассмотреть возможность разработки нормативных актов, позволяющих организациям культуры использовать произведения выдающихся отечественных авторов в случаях необоснованного отказа правообладателя или иных злоупотреблений.[1]

Пока это не закон и даже не опубликованный законопроект. Речь идёт о поручении изучить вопрос и представить предложения до 10 декабря 2026 года.

Однако обстоятельства возникновения инициативы уже известны.

На заседании Совета по культуре председатель Союза театральных деятелей Владимир Машков рассказал, что некоторые покинувшие Россию наследники авторов отказываются разрешать постановки произведений своих предков. В качестве примера была названа пьеса Александра Володина «С любимыми не расставайтесь»: театр был готов выплачивать вознаграждение, однако не смог получить необходимое разрешение.[2]

Предложение состояло в том, чтобы позволить театрам использовать такие произведения без согласия наследников, сохранив причитающиеся им выплаты.

На первый взгляд решение кажется разумным. Пьесы написаны для того, чтобы их ставили, книги — чтобы их читали, музыка — чтобы она звучала. Если правообладатель годами не отвечает, требует заведомо невыполнимых условий или просто закрывает произведение от общества, культура действительно оказывается заложницей частного решения.

Но в данном случае спор возник не только из-за денег, нерасторопности или обычного конфликта интересов.

Некоторые правообладатели отказывают российским учреждениям культуры в связи со своим отношением к нынешней политической ситуации. Для них отказ становится не способом увеличить вознаграждение, а способом не участвовать в деятельности институций, с которыми они не хотят быть связаны.

И тогда перед нами уже не просто конфликт собственности и общественного интереса.

Это конфликт согласия.

Право получить деньги и право сказать «нет»

Исключительное право на произведение по действующему российскому законодательству означает не только возможность получать вознаграждение. Правообладатель определяет, кому и в каких пределах разрешается использовать произведение.[3]

Если человеку оставляют выплату, но лишают возможности отказать, у него сохраняется доход, однако исчезает существенная часть самого исключительного права.

Он становится не тем, кто распоряжается произведением, а получателем установленной компенсации за решение, принятое без него.

В отдельных областях права подобная конструкция существует. Общество может ограничивать частную собственность ради безопасности, инфраструктуры, образования или сохранения культурного наследия. Поэтому обязательная лицензия сама по себе не является чем-то немыслимым.

Но здесь особенно важно понять, что именно получает пользователь.

Театру нужен не физический экземпляр пьесы. Текст у него, скорее всего, уже есть. Ему необходимо право публично поставить произведение, интерпретировать его и связать имя автора со своим театром, режиссёром, актёрами и сегодняшним культурным контекстом.

Следовательно, спор идёт не о доступе к файлу.

Спор идёт о праве использовать авторский голос.

От королевы Анны до цифрового файла

Первым современным законом об авторском праве традиционно называют английский Статут королевы Анны, вступивший в силу в 1710 году. Он назывался актом «о поощрении учёности» и предоставлял ограниченную по времени защиту авторам и владельцам прав на напечатанные книги.[4]

Тогда книга была дорогим физическим объектом.

Для её появления требовались рукопись, набор, бумага, печатный станок, переплёт, склад, перевозка и торговля. Издатель вкладывал значительные средства, а другой печатник мог взять готовый текст и выпустить свой тираж, не оплачивая первоначальную работу.

Если человек забирал чужую книгу, у владельца книги больше не было.

В цифровую эпоху всё устроено иначе.

Если электронную книгу скопировали, исходный файл никуда не исчез. Он остался у прежнего владельца и появился у нового читателя. Вторая, тысячная и миллионная копии могут стоить практически одинаково — почти ничего.

Цифровое произведение похоже на пламя свечи.

Одной свечой можно зажечь другую. Первая не погаснет, её огонь не станет меньше, а света в комнате прибавится.

Этот образ многое объясняет, но не решает проблему полностью.

Потому что бесплатность следующей копии не означает бесплатности первой.

Книгу всё равно нужно написать. Музыку — сочинить. Фильм — придумать, снять и смонтировать. Научную теорию — выстроить и доказать.

Копия может почти ничего не стоить.

Мысль по-прежнему стоит времени, образования, риска, труда и части человеческой жизни.

Почему мысль должна принадлежать человеку

Если у человека нет права на созданную им мысль, то на каком основании общество ожидает, что он будет думать для него?

Люди создают не только ради денег. Они пишут, исследуют, сочиняют и изобретают из любопытства, честолюбия, внутренней необходимости, стремления быть услышанными и желания оставить после себя нечто важное.

Но общество не может строить интеллектуальное развитие исключительно на готовности талантливых людей работать без признания, вознаграждения и права голоса.

Авторское право — это не просто плата за возможность скачать файл.

Это признание связи между человеком и созданным им произведением.

Российское законодательство прямо разделяет исключительное имущественное право и личные права автора. Право авторства, право на имя и неприкосновенность произведения неотчуждаемы, а после смерти автора охраняются бессрочно.[5]

Мысль может войти в культуру и стать частью общего языка.

Но от этого она не перестаёт иметь автора.

Что на самом деле наследуют наследники

После смерти автора исключительное право обычно переходит к наследникам и действует в течение установленного законом срока. В России общий срок составляет жизнь автора и 70 лет после его смерти, хотя для отдельных случаев существуют специальные правила.[6]

Это позволяет семье автора получать доход от созданного им наследия и защищать произведение от неправомерного использования.

Но вместе с имущественным правом возникает трудноразрешимая иллюзия: будто наследники приобретают не только произведение, но и личность умершего человека.

На самом деле унаследовать личность невозможно.

Наследник может знать автора ближе других. Он может хранить его письма, воспоминания и архив. Он может лучше понимать обстоятельства его жизни.

Но он не способен прожить за него последующие десятилетия и достоверно ответить, какую позицию тот занял бы в ситуации, до которой не дожил.

Представим мысленный пример с Владимиром Высоцким.

Допустим, его песня используется на государственном мероприятии так, что у зрителя может возникнуть впечатление: Высоцкий разделял бы позицию организаторов и сегодня был бы вместе с ними.

Одни слушатели скажут, что это соответствует его характеру и стихам.

Другие будут уверены в противоположном: Высоцкий не принял бы официальную позицию или вообще уехал бы из страны.

Но обе стороны говорят не от имени Высоцкого.

Они интерпретируют Высоцкого.

Мы не знаем, какой выбор сделал бы человек в исторических обстоятельствах, которых он никогда не видел. Разрешение наследника на использование песни не превращает предположение в знание. Отказ наследника тоже не доказывает, что сам автор поступил бы именно так.

Наследник способен передать право на публичное исполнение произведения.

Он не способен передать несуществующее согласие умершего человека с событиями будущего.

Почти спиритический сеанс

Современный спор об авторском праве иногда начинает напоминать политический спиритизм.

Разные стороны вызывают голоса умерших авторов и заставляют их отвечать на сегодняшние вопросы.
Один классик непременно поддержал бы власть.
Другой обязательно оказался бы её противником.
Третий одобрил бы конкретную постановку.
Четвёртый запретил бы прикасаться к своему тексту.

При этом умерший человек уже не может подтвердить ни одну из этих версий. Его произведения продолжают говорить, но он сам больше не отвечает на вопросы.

Именно это молчание требует защиты.

Умерший автор не должен превращаться в универсального свидетеля, которого каждая сторона вызывает для подтверждения заранее принятого решения.

Можно исполнять его произведения.
Можно спорить об их смысле.
Можно искать в них созвучие настоящему.
Можно честно говорить: «Нам кажется, сегодня эти строки означают вот это».
Но нельзя незаметно подменять собственную интерпретацию утверждением о позиции автора:
«Он был бы с нами».
Это не сохранение культурного наследия.
Это присвоение отсутствующего голоса.

У произведения есть контекст

Можно возразить: если текст не изменён, имя автора указано, а вознаграждение выплачено, какое право вообще нарушается?

Юридически право на неприкосновенность произведения касается прежде всего изменений, сокращений, дополнений и искажений авторского замысла.[7]

Однако общественное восприятие произведения определяется не только самим текстом.

Одна и та же песня, прозвучавшая в театре, на частном концерте, в рекламе или на государственном мероприятии, получает разный контекст. Организатор не обязательно меняет слова. Он помещает их рядом со своими символами и собственным высказыванием.

И в результате зритель может воспринять авторитет автора как поддержку этого высказывания.

Действующее право не всегда способно полностью описать такое присвоение контекста. Но культурная и этическая проблема от этого не исчезает.

Особенно когда речь идёт об авторах, ставших частью национального самосознания.

Чем значительнее имя, тем сильнее желание использовать его как доказательство собственной исторической правоты.

Общество тоже имеет право

Из всего этого не следует, что наследники должны получить вечную власть над культурой.

Изначальная логика авторского права предполагала баланс. На определённый срок общество предоставляет автору исключительные полномочия, чтобы поддержать создание новых произведений. Затем произведение переходит в общественное достояние.

Статут Анны предоставлял первоначальный срок охраны в 14 лет с возможностью продления ещё на 14 лет при соблюдении определённых условий.[8]

Сегодня сроки стали значительно длиннее. В результате решения о культурной жизни произведения могут десятилетиями принимать люди, которые его не создавали.

Это тоже создаёт проблемы.

Наследник может разумно охранять замысел автора.

Может добросовестно управлять правами.

А может воспринимать произведение исключительно как актив, повышать стоимость лицензий, выбирать пользователей по личным симпатиям или вообще закрывать текст от общества.

Поэтому обсуждать изменение авторского права необходимо.

Цифровая эпоха требует новой архитектуры отношений между автором, правообладателем, пользователем и обществом. Возможно, нужны более короткие сроки, прозрачные правила обязательного лицензирования, автоматические выплаты, расширенные возможности образовательного и некоммерческого использования.

Но общая реформа авторского права и точечное преодоление политически мотивированного отказа — не одно и то же.

Нельзя использовать реальную проблему устаревшего законодательства как универсальное оправдание для изъятия права на несогласие.

Как мог бы выглядеть осторожный механизм

Если обязательное лицензирование всё же будет обсуждаться, оно требует очень узких и прозрачных границ.

Решение не должно приниматься самим заинтересованным театром, ведомством или органом исполнительной власти.

Необоснованность отказа должен устанавливать суд на основе заранее определённых критериев.

Необходимо различать отсутствие ответа, требование несоразмерного вознаграждения, попытку полностью исключить произведение из культурного оборота и сознательный отказ участвовать в конкретной постановке или политическом контексте.

Должны сохраняться авторство, вознаграждение и неприкосновенность произведения.

Самое важное — принудительная лицензия не должна позволять создавать впечатление, что автор или правообладатель поддерживает пользователя, постановку или связанное с ней публичное высказывание.

Закон может предоставить право использовать текст.

Он не должен предоставлять право приписывать автору согласие.

Право на свет и право на молчание

Цифровая копия действительно похожа на огонь.

Она позволяет передавать знания и культуру практически без потерь. Запрещать людям зажигать новые свечи только ради сохранения искусственного дефицита всё труднее и всё менее разумно.

Но в этой метафоре есть продолжение.

Из того, что свет можно передавать, не следует, что свечу можно вырвать из рук человека и заставить её освещать то, что он освещать не хотел.

Авторское право должно меняться.

Оно не может вечно исходить из представления о книге как о дорогом физическом предмете. Оно должно расширять доступ к культуре, упрощать лицензирование и честнее распределять создаваемую произведением ценность.

Но защита интеллектуального труда остаётся основой развития интеллекта.

Человек должен иметь право на имя, вознаграждение, неприкосновенность своего произведения и собственный голос.

После его смерти общество получает произведение.

Наследники получают предусмотренные законом права.

Но ни государство, ни семья, ни поклонники не получают личность автора целиком.

Наследовать можно текст и доходы от него.

Нельзя унаследовать совесть автора, его будущий политический выбор и право отвечать от его имени на вопросы эпохи, до которой он не дожил.

Иногда самым честным способом сохранить голос умершего человека становится признание его молчания.

Изображение сгенерировано нейросетями

Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь