Во дворе Всероссийского музея декоративного искусства этим летом поселился Кот.
Не просто кот, конечно, не милый городской талисман для фотографий и не очередной фестивальный персонаж, придуманный ради афиши. В названии «Русский КоТ» слышится игра слов, сказка соединяется с системой знаков, а Баюн выходит не только хранителем древних преданий, но и проводником к тому, что мы всё чаще пытаемся заново назвать своим. И, кажется, эта игра здесь совсем не случайна.
Фестиваль в саду усадьбы Остермана говорит о русском не тяжело, не торжественно, не с музейной указкой, а живо, через ремесло, музыку, дизайн, свистульки, наличники, пряники, архитектуру, театр, конструктивистские качели и огромного сказочного хранителя, который будто вышел не из прошлого, а из какого-то очень современного сна.
Не просто кот, конечно, не милый городской талисман для фотографий и не очередной фестивальный персонаж, придуманный ради афиши. В названии «Русский КоТ» слышится игра слов, сказка соединяется с системой знаков, а Баюн выходит не только хранителем древних преданий, но и проводником к тому, что мы всё чаще пытаемся заново назвать своим. И, кажется, эта игра здесь совсем не случайна.
Фестиваль в саду усадьбы Остермана говорит о русском не тяжело, не торжественно, не с музейной указкой, а живо, через ремесло, музыку, дизайн, свистульки, наличники, пряники, архитектуру, театр, конструктивистские качели и огромного сказочного хранителя, который будто вышел не из прошлого, а из какого-то очень современного сна.
На фоне последних лет, когда всё русское за пределами страны слишком часто пытались отменить, вычеркнуть, поставить под подозрение или запереть в политический контекст, внутри страны произошло любопытное обратное движение. Русское стало возвращаться не как обязательный лозунг, а как эстетика, язык, мода и желание заново понять, из чего мы состоим. Особенно это заметно по молодёжи.
Русский код вдруг перестал быть чем-то из школьного кабинета литературы или сувенирного магазина на Арбате. Его можно надеть, спеть, потрогать, поставить во дворе, вписать в современный дизайн, превратить в арт-объект, танцевальный номер, фестиваль или почти личный знак принадлежности.
Одна «Матушка-земля» чего стоит. Песня, которая за последние пару лет, кажется, прозвучала из каждого утюга: под неё ставят номера на соревнованиях, она появляется на дискотеках, её берут даже туда, где, казалось бы, совсем другая пластика и другой культурный код. И вдруг оказывается, что эта интонация работает не как фольклорная открытка и не как обязательный поклон «народному», а как что-то удивительно живучее, ритмичное, телесное и узнаваемое. Не про старину, а про нас.
Самое опасное в разговоре о традиции – это сорваться в разувесистую клюкву. Чуть передавил, и вместо живой культуры получилась витрина с кокошниками. Чуть упростил, и народное превращается в декорацию. Чуть испугался, и начинаешь говорить о корнях так сухо и осторожно, что от них не остаётся ни запаха дерева, ни глины, ни ткани, ни человеческой руки.
Русский код вдруг перестал быть чем-то из школьного кабинета литературы или сувенирного магазина на Арбате. Его можно надеть, спеть, потрогать, поставить во дворе, вписать в современный дизайн, превратить в арт-объект, танцевальный номер, фестиваль или почти личный знак принадлежности.
Одна «Матушка-земля» чего стоит. Песня, которая за последние пару лет, кажется, прозвучала из каждого утюга: под неё ставят номера на соревнованиях, она появляется на дискотеках, её берут даже туда, где, казалось бы, совсем другая пластика и другой культурный код. И вдруг оказывается, что эта интонация работает не как фольклорная открытка и не как обязательный поклон «народному», а как что-то удивительно живучее, ритмичное, телесное и узнаваемое. Не про старину, а про нас.
Самое опасное в разговоре о традиции – это сорваться в разувесистую клюкву. Чуть передавил, и вместо живой культуры получилась витрина с кокошниками. Чуть упростил, и народное превращается в декорацию. Чуть испугался, и начинаешь говорить о корнях так сухо и осторожно, что от них не остаётся ни запаха дерева, ни глины, ни ткани, ни человеческой руки.
«Русский КоТ», кажется, пробует третий путь. Здесь традиция не стоит под стеклом, а выходит во двор. Её можно обходить, рассматривать, слышать, пробовать на вкус, мастерить руками. В коротких, местами обрывочных, но очень живых разговорах на площадке всё время всплывали опорные слова: русский код, декоративно-прикладное искусство, наличники, свистульки, творчество Мухиной, народные формы, современная архитектура, дворянская усадьба, «Архстояние». И каждый раз мысль оказывалась шире одного источника вдохновения. Не «мы взяли стиль оттуда-то», а «мы пытаемся понять, как это всё соединяется».
Директор фестиваля Мария Гальперина говорит об акценте на русскую культуру, современных режиссёров и новый материал, а архитектурное решение площадки связано с бюро «Восемь линий». При этом в разговоре звучит и очень практическая сторона: современному дизайнеру сегодня непросто продаваться, поэтому поток людей на фестивале становится не только культурной, но и земной возможностью быть увиденным.
И это важный момент. Традиция здесь не только наследие, она ещё и экономика маленьких мастерских, путь дизайнеров, работа ремесленников, городская среда, где прошлое вдруг помогает современным людям делать настоящее дело.
И это важный момент. Традиция здесь не только наследие, она ещё и экономика маленьких мастерских, путь дизайнеров, работа ремесленников, городская среда, где прошлое вдруг помогает современным людям делать настоящее дело.
Одна из самых красивых мыслей, прозвучавших в саду: кот – это русский лев. Сначала улыбаешься, а потом понимаешь, что в этом есть точность. Лев символизирует силу, власть и величие, а у нас хранителем становится кот, не грозный, не парадный, не имперский, а сказочный, хитрый, певучий, немного опасный, немного домашний. Тот самый Кот Баюн, который усыпляет и рассказывает, охраняет и заманивает, хранит не документы, а сказки. А сказки - это вовсе не детская мелочь. Через них передаётся то, что не всегда можно объяснить напрямую: страхи, запреты, мечты, представления о добре и зле, о пути, испытании, доме, чуде, о том, как маленький человек вдруг оказывается сильнее тёмного леса. Наследие часто живёт не в больших словах, а в таких образах. В коте, берёзе, наличнике, прянике, свистульке, старой песне, которую вдруг начинают петь так, что она получает второе дыхание.
Кстати, красный конь в саду почти неизбежно заставляет вспомнить Петрова-Водкина. Даже если это не прямая отсылка, ассоциация всё равно работает: культурный код тем и силён, что один образ тянет за собой другой, как нитку из клубка. Потянул, и перед тобой уже не просто объект, а целый слой памяти.
Очень правильно, что фестиваль происходит именно во дворе Музея декоративного искусства, потому что этот вид искусства слишком часто недооценивают. Его часто ставят ниже «большого»: живописи, театра, литературы, музыки. Но именно оно ближе всего к повседневной жизни.
Можно не ходить в галереи, не читать трактаты о национальной идентичности, не знать дат и направлений. Но живёт человек среди узоров, тканей, посуды, дерева, игрушек, украшений, еды, домашних предметов. Через них культура входит в тело незаметно.
В саду это особенно ясно. Вот мастерская из Сергиева Посада рассказывает о печатном прянике, сладости, которая когда-то была везде, от крестьянской избы до богатых дворцов. Вот древнерусские украшения, кокошники и накосники. Вот театральные и ремесленные мастер-классы. Вот уличный театр, который живёт не на подмостках, а в празднике, прямом контакте с людьми, в шуме двора и движении летнего города.
Кстати, красный конь в саду почти неизбежно заставляет вспомнить Петрова-Водкина. Даже если это не прямая отсылка, ассоциация всё равно работает: культурный код тем и силён, что один образ тянет за собой другой, как нитку из клубка. Потянул, и перед тобой уже не просто объект, а целый слой памяти.
Очень правильно, что фестиваль происходит именно во дворе Музея декоративного искусства, потому что этот вид искусства слишком часто недооценивают. Его часто ставят ниже «большого»: живописи, театра, литературы, музыки. Но именно оно ближе всего к повседневной жизни.
Можно не ходить в галереи, не читать трактаты о национальной идентичности, не знать дат и направлений. Но живёт человек среди узоров, тканей, посуды, дерева, игрушек, украшений, еды, домашних предметов. Через них культура входит в тело незаметно.
В саду это особенно ясно. Вот мастерская из Сергиева Посада рассказывает о печатном прянике, сладости, которая когда-то была везде, от крестьянской избы до богатых дворцов. Вот древнерусские украшения, кокошники и накосники. Вот театральные и ремесленные мастер-классы. Вот уличный театр, который живёт не на подмостках, а в празднике, прямом контакте с людьми, в шуме двора и движении летнего города.
И вдруг становится понятно, что корни – это не абстракция. Это когда можно взять в руки форму, услышать звук, увидеть орнамент, попробовать вкус и почувствовать, что традиция не где-то далеко, не в учебнике и не в обязательной патриотической речи. Она в материале, жесте, песне, слове, вещи, сделанной человеческими руками.
Сегодня легко сказать: русский стиль снова в моде. И это будет правдой, но неполной.
Да, в этом есть мода: визуальность, ритм, узнаваемость, желание быть причастным к чему-то большему, чем личная лента новостей. Есть фестивали, арт-объекты, песни, танцы, дизайнерские коллекции, отсылки к народному костюму и орнаменту. Но под этой модой может лежать нечто более серьёзное: потребность снова найти язык, на котором можно говорить о своём без стеснения, казённого пафоса и принудительной торжественности. Чтобы «родина» была не словом с трибуны, а ощущением в теле. В песне, узоре, сказке, прянике, красном коне, коте, который вдруг оказался русским львом.
Любовь к родине, кажется, и рождается не из громких деклараций, а из такого внутреннего сцепления. Когда человек вдруг видит: это моё не потому, что мне велели так считать, а потому что я понимаю эту интонацию, узнаю этот узор, слышал эту сказку, помню эту песню, знаю этот смешной, ласковый, немного лукавый русский способ говорить о серьёзном через сказочное.
В этом смысле «Русский КоТ» важен не только как очередной летний фестиваль, а как симптом того, что традиция снова становится живой средой. Её не только охраняют, с ней играют. Не только изучают, ею пользуются. Не только вспоминают, её заново придумывают. И если в этом саду действительно нащупывают русский код, то хорошо, что делают это не с каменным лицом. Пусть лучше с котом. Потому что кот существо свободное. Его нельзя заставить служить символом, он либо приходит сам, либо уходит по своим делам. А этот, кажется, пришёл и устроился надолго.
Сегодня легко сказать: русский стиль снова в моде. И это будет правдой, но неполной.
Да, в этом есть мода: визуальность, ритм, узнаваемость, желание быть причастным к чему-то большему, чем личная лента новостей. Есть фестивали, арт-объекты, песни, танцы, дизайнерские коллекции, отсылки к народному костюму и орнаменту. Но под этой модой может лежать нечто более серьёзное: потребность снова найти язык, на котором можно говорить о своём без стеснения, казённого пафоса и принудительной торжественности. Чтобы «родина» была не словом с трибуны, а ощущением в теле. В песне, узоре, сказке, прянике, красном коне, коте, который вдруг оказался русским львом.
Любовь к родине, кажется, и рождается не из громких деклараций, а из такого внутреннего сцепления. Когда человек вдруг видит: это моё не потому, что мне велели так считать, а потому что я понимаю эту интонацию, узнаю этот узор, слышал эту сказку, помню эту песню, знаю этот смешной, ласковый, немного лукавый русский способ говорить о серьёзном через сказочное.
В этом смысле «Русский КоТ» важен не только как очередной летний фестиваль, а как симптом того, что традиция снова становится живой средой. Её не только охраняют, с ней играют. Не только изучают, ею пользуются. Не только вспоминают, её заново придумывают. И если в этом саду действительно нащупывают русский код, то хорошо, что делают это не с каменным лицом. Пусть лучше с котом. Потому что кот существо свободное. Его нельзя заставить служить символом, он либо приходит сам, либо уходит по своим делам. А этот, кажется, пришёл и устроился надолго.
Екатерина Пантелеева, Вечкаева Алиса, Олива Пресс, фото Вечкаева Алиса
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь.
Продолжаем разговор во ВКонтакте — обсуждение, споры и позиции.
Подписывайтесь и включайтесь.